Сейчас Верочка привыкла, а раньше боялась подступаться к крану. Подают ей груз, она отбежит подальше и, пугливо трепыхая ладошками, кричит: «Майнэ, майнэ!» Это жеманное, смешное «майнэ» вместо «майна» и пристало к ней прозвищем.
У нас было задание: смонтировать лестничные марши в двух подъездах и переставить подмости от наружной стены, выведенной уже на отметку четвёртого этажа, к средней капиталке, расставив по ним поддоны с кирпичом. Называлось это – приготовить фронт работы для первой смены. Тогда утром бригаде остаётся поднять лишь раствор и сразу начать кладку.
С неделю шли майские дожди, перемежаемые сиянием солнца. Трава лезла отовсюду, откуда бы ей сроду не расти – из-под промасленных шпал путей, из кучи сдвинутого кирпичного боя, межскладских конструкций. Аромат и свежесть послегрозового воздуха пробивался и сюда сквозь заводской газ. Небо, золотистое на заходе, выше бледнело и становилось влажно-льдистым, зеленоватым над нашими головами.
Здания старых цехов не давили своей прокопчённой мрачностью, стояли омытые, грозно-величавые в покое вечера, окутанные закатом, клубами пара и дыма. По переходам вокруг корпуса новой домны невозмутимо прохаживались маленькие на своей высоте монтажники-верхолазы. Оттуда доносилось позвякивание металла, звёздным дождем летели сверху искры сварки. Выведенные по её корпусу большими буквами слова: «Даёшь комсомольскую №2!» – воспринимались особенно возбуждающе.
Работали мы дружно, в молчаливом согласии торопились выполнить задание раньше времени. Тут была своя, другая причина.
Наш Западный посёлок, где жили строители, стоит немного в стороне от города. Застроена пока одна только улица, и расположились на ней почти сплошь молодёжные общежития. Легко было представить, как все эти монтажники, арматурщики, штукатуры, каменщики, приодетые во всё лучшее, что у них имелось из нарядов, высыпали сейчас на улицу и пёстрым потоком движутся в одном направлении, вниз, к парку, к летней эстраде в нём. Всё ново и молодо в этом посёлке: люди, здания, деревца вдоль асфальта. В воздухе стоит сплошной говор, смех, слышатся гитарные бренчанья, переборы гармошек. Внизу, в тополиной роще, приспособленной под парк, в киосках продают газводу, мороженое, на летней эстраде скоро начнётся кино, концерт или танцы. Что говорить, нам тоже хотелось попасть туда, хотя бы к концу гулянья.
Я цеплял крюками стропов подмости у наружной стены. Боря с Верочкой принимали их, устанавливая по месту, вдоль внутренней капиталки. Когда они не справлялись, подбегал помочь им. Клава тоже поняла наш настрой: почти непрерывно гудели все три мотора её крана. Она одновременно двигалась по рельсам, делала поворот стрелой, поднимая или опуская груз.
Как бы мы ни были увлечены работой, недвижный и потому неощутимый майский воздух не давал покоя. Хоть надсадно шумело в металлических трубах, подающих дутьё в чрево старой домны, вскрикивали маневровые паровозы с раскалённым чугуном в ковшах, и пахло горячим металлом и угольной гарью, ничто не могло заслонить покоя вечера, его уходящего меркнущего сияния. Потерянно в просторе неба блеснула первая звезда. Далёким голубым мерцанием она как бы посылала сквозь наносимый с коксохима чёрный дым настойчивый, таинственный привет земле.
Было слегка тревожно на душе от того, что этот вечер, как чудо или счастье, касаясь тебя, проходит мимо, неуловимо ускользает. И больше уже никогда не вернётся, не повторится.
Боря, как всегда, работал с шутками.
– Клава, майнэ! – дразня Верочку, кричал он.
– Хватит насмехаться, Борис, – просила Верочка, – теперь так не говорю.
Но через некоторое время Лисичкин снова покрикивал:
– Майнэ помалу! Майнэ помалу!
– Не буду с тобой работать, – Верочка отходила в сторону. Но обижалась она недолго.
Посмеиваясь над шутками Бори, я не переставал чувствовать неспокойно-счастливую маету на душе. Томительно тянулось время.
Вдруг будто слабым дуновением с танцплощадки нашего городка занесло сюда отрывок музыки, и сразу же его поглотил шум завода. В этот коротком отрывке угадался ритм весёлого фокстрота: «На меня ты, Чико, Чико, посмотри-ка...»
– Танцы начались! – удивилась Верочка и развела, как лунатик, руки в стороны, заперебирала ногами по настилу подмостей.
– Ох, ёк-макарёк, – одёрнул её Боря, – открой глаза-то, сейчас тебе Клава кирпич на голову поставит!
Над Верочкой как раз опускался захват. Клава, увёртываясь с захватом от Верочкиного кружения, не рассердилась, даже понимающе улыбнулась там, на верхотуре, за стеклом своей кабины.
Наступили сумерки. Мы включили прожектора (их всего было два) и направили свет на капиталку. Боре с Верочкой он нужнее, а мне нетрудно зацепить петли подмостей и в темноте.
Клава тоже включила свои, но тот, что висел на конце стрелы, зажёгся и сразу погас. Перегорела, видно, лампочка. Чтобы заменить её, надо смайновать стрелу до земли – времени с час уйдёт. И мы все согласились доработать смену без этого света.
Я прыгал с одних подмостей на другие, забирал захватом поддоны с кирпичом, чтобы затем свободный столик отправить к Боре с Верочкой, а завораживающий ритм фокстрота неотвязно звучал в голове, разжигая ещё большее чувство беспокойства.
Причина его, в общем-то, была мне известна, но только я не хотел признаться в этом даже себе. В молодости мы ведь страшно самолюбивы.
Всё очарование этого вечера было, конечно же, каким-то образом связано с той девушкой, о которой думаю почти постоянно. Будто мы всё видим и воспринимаем с ней вместе.
Она работает наладчицей автоматики на новой домне. Сейчас между нами очередная размолвка, но в такой вечер не хочется в это верить, и кажется, что ничего плохого не произошло. Я всё время представляю её в комнате девичьего общежития: подруги ушли со своими парнями, а она тоже поняла вздорность нашего разлада (нет, сейчас невозможно не понять и не простить) и ждёт, когда я вернусь с работы, и мы успеем ещё посидеть на скамеечке в парке.
Но как только заиграл фокстрот, словно бесёнок подтолкнул меня в бок и стал нашёптывать: конечно, усидит она тебе дома. И вот я уже вижу её в тесном кругу танцплощадки. Во тьму неба, за вершины серебристых в электрическом свете тополей взмывает поющая медь оркестра, кружатся пары, мелькают чуткие к музыке её ноги, улавливая малейшие такты партнёра.
Мы встречаемся уже год, но ни одного дня с тех пор я ещё не знал покоя. Меня постоянно гложет мысль, что я мало достиг в жизни и ничего для неё не значу. А о ней пишут статьи в городской газете, фотография её, сделанная так художественно, что хоть сейчас помещай на обложку журнала «Работница», красуется в парке среди передовиков труда. Поэтому мне всё время кажется, что она тайно мечтает о ровне себе, ждёт встречи с сильным и смелым парнем, например, монтажником-верхолазом. Многие наши девчата были от них без ума, так окружала их слава смелых, отважных ребят. Из-за моей скрытой ревности у нас и случаются ссоры.
В ссоре она больше молчит и с недоумением смотрит мне в глаза, как бы говоря: «Глупый ты, глупый». Затем поднимается и молча идёт к общежитию. Я смотрю ей вслед и жду: вот сейчас собьётся её чёткий шаг, сникнет в раскаянье гордая стать, и она обернётся, взглянет повинно. И с трудом сдерживаю себя, чтобы не побежать вдогонку просить примирения.
Мы часто ходим с ней на танцы. Но если её приглашает другой кавалер, так громко и надсадно у самого виска звучит тогда оркестр. В глазах мельтешат лица, но я вижу только её. Меня бесит её улыбка, которой время от времени одаривает она своего партнёра. Хочу в отместку пригласить какую-нибудь девушку, но сейчас они все неинтересны.
Умолкает вальс, и я замечаю, как она покидает того парня, пробирается сквозь толпу ко мне.
– О чём ты тут так задумался? – спрашивает она, совсем-совсем невинно улыбаясь.
Но какая интонация, какая мелодия в голосе! Вроде не говорит, а выпевает слова и лёгким нажатием руки на моё плечо требует ответа. «Ага, – злорадствую я и чувствую, как отрадное успокоение разливается по всему телу, – значит, и тебе несладко, и ты играла...»
...Наша работа близилась к концу. Боря с Верочкой освободили захват, и Клава приподняла его. Я же пошёл по наружной стене. В другом конце здания мне нужно было подцепить ещё один поддон. Пошёл по стене, так как не захотел на том конце взбираться на другие подмости. Не раз ходили мы так и раньше, грубо нарушая правила безопасной работы.
Где-то в конце пути я почувствовал позади себя бесшумное движение. Обернулся – ко мне вплотную приближался захват. В темноте (свет-то на стреле не горел) Клава видеть меня не могла и, значит, не остановится. Как быстро в опасности работают мысли! Захват был от меня менее чем в полуметре, продолжал двигаться, и в какие-то доли секунды я прикидывал, как спастись.
Кричать Клаве – бесполезно: даже если она сразу отреагирует, стрела в своём повороте проделает по инерции не меньше метра. Убежать вперёд или назад – не успею. Захват шёл поперёк моего пути и тем или другим краем заденет меня. Если пригнусь и даже упаду на стену – его нижние кромки стащат за одежду. Был ещё один выход – ухватиться и повиснуть на захвате. Но в мокрых рукавицах не удержусь, соскользну.
Мельком глянул вниз, в пропасть, и всё во мне похолодело от ужаса.
В это время захват ударил мне в спину, и (деваться уже некуда) я сам, чтобы не лететь кувырком, слегка оттолкнулся ногами от стены и полетел вниз на склады стройматериалов.
В первый миг меня охватил животный страх: жизнь оборвалась. В следующий – пришло отчаянное безразличие: всё равно уж теперь. Как только встречный воздух парусом вздул куртку за спиной, я невольно глубоко вздохнул, и этот вдох вылетел из груди пронзительным заячьим криком.
После я удивился, как много смог вместить тот, следующий миг – отрешённости и безнадёжности. Вспомнилось и самое дорогое, значительное, и даже смешное. Так отметил, что поддон, за которым шёл, я уже никогда не зацеплю. Увиделась она в танце. И это горькое: пусть уж теперь... Представил, как завтра утром мать с отцом ещё будут справлять по дому свои нехитрые сельские хлопоты, не ведая, что по проводам к ним спешит страшная весть. Всё это мелькнуло мгновенно, будто ворохнулись стекляшки в калейдоскопе.
И всё-таки инстинкт заставлял меня сопротивляться смерти. Я старался выровнять тело так, чтобы упасть на ноги.
Спасла меня куча земли в конце крановых путей. (Так в то время почему-то оборудовались тупики). Её рыхлый откос и смягчил удар.
С минуту я сидел неподвижно, не веря, что жив, и ничего не ощущая. Вдруг перед глазами появилось белое пятно, в котором затем различил лицо Клавы. Ещё подумал, что и она прыгнула вслед за мной из кабины, иначе как можно так быстро соскочить с крана.
Прибежали перепуганные Боря с Верочкой. Все трое возбуждённо говорили, но я не разбирал их слов. Чего они так переполошились? Наверно, я получил какое-то увечье и не догадываюсь об этом вгорячах.
– ...скорую, Вера, звони в скорую! – наконец разобрал я Борины слова.
– Зачем? – говорю и попробовал подняться.
Мне бросились помочь, и я встал на деревянные, совсем не свои ноги. Поддерживаемый Клавой и Борей, пошёл как на ходулях, задевая сапогами кочки. Всё ждал: вот тело пронзит боль. Нет, даже признаков её не было.
Пока шли, я уже нервно посмеивался, вспоминая свой нелепый полёт, как ребёнок, радуясь, что въявь вижу весь как бы вновь воскресший для меня мир.
Скорая вместе с Верочкой догнала нас на трамвайной остановке. Я отказался ехать в больницу. Даже сделал перед женщиной в белом халате несколько гимнастических движений: резко прогнулся в спине, с силой топнул ногами, чтобы доказать, что цел и невредим.
В комнате общежития, не зажигая света, лёг в койку и сразу же почувствовал боль в спине. Ломило в позвоночнике. Долго ворочался, надеясь, что в каком-то положении боль пройдёт. Походил по комнате, сел за стол. Ломота уменьшилась. Сидел и смотрел на утихающий посёлок.
Вдруг в девичьем общежитии напротив, в комнате, где она жила с девчатами, зажёгся свет, и её силуэт чётко обозначился на белой занавеске окна. «Всё верно, – хлынули в голову мысли, – была на танцах...»
Она походила по комнате, потом склонилась над койкой, приготовила постель. Будто дразня меня, стала в профиль и движением тонких рук сняла через голову платье. Снова заломила руки и, выпятив высокую под сорочкой грудь, освободила заколки; волосы тяжело упали ей на спину. Вскинула лицо, о чём-то мечтательно задумалась или вспомнила приятное. Скоро профиль исчез и погас свет. «Ну, милая, – мрачно подумал я, – меня смерть в когтях держала, а ты в это время... Такое не прощается. Ногой не ступлю к твоему общежитию».
Утром ребята собирались на работу, а я сквозь дремоту прикидывал: боль не усилилась, за день, возможно, совсем пройдёт, и вечером, как ни в чём не бывало, выйду на смену.
Постучали в дверь, и она шумно распахнулась – к нам без конца заходили ребята из соседних комнат. Но тут стало тихо, и кто-то летучим шагом прошёл к моей койке. Открыл глаза – она наклонилась и пристально, в упор смотрит в лицо. Ребята в первую же минуту убрались из комнаты. У меня всё смешалось в голове. Я чувствовал, как расплывается, сияет моё лицо, и вроде ещё жила где-то в глубине вчерашняя обида. Но руки сами потянулись к ней, усадили рядом.
– Где болит?– она быстрыми, осторожными касаниями ощупала плечи, ноги под одеялом.
– Нигде, спина немножко...
– Сейчас врача вызову.
– Что ты, что ты! – испугался я и подумал: кто же ей сказал, Верочка Майнэ? Не дай бог растрезвонит!
– Ох, герой, герой! – вздохнула она и зарылась лицом в простыню. – Перепугал ты меня...
Я дотронулся до её волос на затылке, и меня вскинуло, понесло сильной плавной волной, под сомкнутыми веками зажгло влагой. А недавняя обида подтолкнула как бы ненароком:
– Вчера на танцах была?
– Да, думала, тебя увижу.
Ещё горячее стало под веками.
– Тебе же на работу, иди! – слегка толкнул я её: мне не хотелось, чтобы она видела мои мокрые глаза. Не подымаясь, она качнула головой:
– Подождёт работа. С ней-то ничего не случится...
...За ночь я, наверно, не оправился от вчерашних волнений, поэтому ненадолго засыпал. Открою глаза – она уже без куртки запросто, по-хозяйски прибирается в комнате. Пол вымыт, на столе ничего лишнего. Смотрю на неё и терзаюсь стыдом за ту чепуху, надумки, что многие дни лезли в голову. А она обернётся, издали пошлёт улыбкой свою женскую надёжность, успокоение.
Дня три я ходил с огромными, несужающимися зрачками. И редко заглядывал в зеркало: неприятно было видеть как бы застывший в глазах ужас.
Но удивительно, стройка не отпугнула меня, сбросив с высоты четвёртого этажа. Я до сих пор не представляю иной для себя работы и опять лазаю везде без всяких предосторожностей.
Дома же опять всё не так просто. Появились дети, и её забота и нежность как бы перешли к ним. А ты вроде в тени, в забытьи. Иной раз даже тоска прижмёт. Заберёшься куда-нибудь на верхотуру, и настигнет вдруг блажная мысль: загудеть бы, что ли, как в тот вечер. Только это самое... не насмерть. Чтобы увидеть её прежнюю, этот наполненный трепетом взгляд.