Вальс играют. Держите покрепче меня –
Тётки в ватниках, валенках, шубах,
Инвалид-морячок, офицеры в ремнях –
Никакого ненужного шума.

Только музыка! Как милосердна она!
Сколь бы ветры по-волчьи ни выли,
Штраус дивный звучит. Отступает война,
И как будто бы мы победили.

И как будто тепло, и пахнуло весной,
Не по карточкам хлеб покупают.
И сирень зацвела, и салют над Москвой,
Словно в небо букеты взмывают.

Мальчик Слава играет. Бушует метель.
Ах, как злобится, как завывает!
Перед киносеансами виолончель
В тыловом городочке играет.

    ДЕДЫ

Как страшно вставать из окопа
По грязи в атаку. – Вперёд!
Но взводный в атаку потопал
Всех прежде. А там – пулемёт

Строчит. И смертельная рана
Кровит, где две пули впились.
Эх, взводный! Эх, Ванечка-Ваня,
За нас в небесах помолись.

Коль встал, то бояться негоже.
Вперёд! Можно даже ползком…
А ветер свинцовый – до дрожи.
Здесь греют себя матерком.

Какие ребята побиты,
С кем кашу хлебал поутру…
Эй, взводный! Твои где молитвы?
Неужто я тоже умру?

За Родину нас убивают
Прицельным, шальным, навесным…
Но я доползу, дошагаю
До самой желанной весны,

Когда не бомбёжка, а громы,
И яблони вновь зацветут.
И можно вернуться до дома,
Где скорбные песни поют.

Всё отдали Родине деды,
До капли последней. Сполна!
И в Вечность уходит Победа.
О, как величава Она!

                 ***

Памяти деда Семёна Васильевича Кашинцева
и других бойцов МПВО Москвы

Мы знаем, что Москва за нами.
Не та, что в судорогах дней,
В кровь исхлестав златых коней
Своим стяжаньем, как кнутами,

Шарашится, не внемля Богу,
Напропалую гонит вскачь,
По людям скачет, плачь не плачь,
Не разбирая путь-дорогу.

Но ту… Октябрьскими ночами,
Когда почти у стен Кремля
Кончалась Русская земля
И вороньё, кружа над нами,

Летало, клювы изостряя,
Готовилось тела клевать…
– Москву уже не отстоять! –
Вопили сволочи, сбегая.

Дед, инвалид войны Германской,
Презревши груз обид на власть,
Не стал поклоны немцу класть –
Оборонял район Таганский.

Да! Силы деда вроде жалки:
Пронзая ночь, зенитки бьют,
О смерти «Юнкерсы» поют
И сыплют с неба «зажигалки».

Но дед, войны чернорабочий,
Спасает от огня район.
И гасит «зажигалки» он,
И погасил их, между прочим.

Дед не кричал: «Москва за нами».
Хромая, лямку он тянул,
Вождя сквозь зубы матюгнул
За то, что не сумел с врагами

Расправиться там кровью малой,
Как обещал, в чужой земле.
Но всё же не сбежал. В Кремле
Был – не в тылу под одеялом.

За труд во дни великой битвы
Медалью дед был награждён.
Но не просил награды он,
А лишь о здравии молитвы.

              СЫН

В храм, что ни утро, ходила.
В очи глядела Христа,
И у подножья креста,
Встав на колени, молилась,
И, уповая на милость,
Слов не жалела своих:
Истовых, страстных, святых,
Тайных, заветных, простых.
Должен услышать Он их!
Должен…
Но не отмолила.
Видно, слова не дошли:
Сына германцы сожгли
Пленного. И не осталось
Даже и холмика ей…

Сын средь небесных огней,
Глядя сам в очи Христовы,
Снова, и снова, и снова
Тихим, заветнейшим словом
Молит о маме своей.

            ТАНКИСТ

А у Кузьмы опять запой.
Об этом весь наш двор судачит;
Израненною головой
Трясёт и пьяным плачем плачет.

Культями обгоревших рук
Он слёзы по щекам размажет.
– Кузьма! О чём рыдаешь, друг?
В ответ и полсловца не скажет.

Да и о чём тут говорить!
Кто эту правду одолеет:
Подбитый немцем танк горит,
В нём командир погибший тлеет.

А он каким-то чудом жив
И выбрался, огнём охвачен,
И на снегу пластом лежит,
У изголовья смерть маячит.

Но, видно, милостивый Бог
Узрел его среди метели
И от кончины уберёг,
И санитары подоспели.

О чём тогда танкист рыдал?
О ком скорбел он, в голос воя?
Я, как малец, не понимал:
Да как же может плакать воин?!

Сосед ему твердит: «Кузьма!
Да успокойся, бедолага!
Победа, брат! Прощай, война!
И ты – с медалью «За отвагу».

Где он сейчас? В каких краях?
Причислен ли к святым за муки?
Знать, в райских тешится садах,
Святой водою лечит руки.

     МОРПЕХ

Матвейстепаныча хоронят.
Его осколок доконал.
Холодный ветер тучи гонит
И морщит волнами Урал.

Хотя сказать, ну что за волны…
Он нам рассказывал про Крым:
Там волны берег хлещут больно,
И немец бьёт. Да чёрт бы с ним!

Боекомплект десантный полный…
Прицельно немец бьёт опять.
И ты пред ним, как будто голый;
Матрос, не время загорать!

За берег надо зацепиться,
Хотя б зубами за песок.

– Эй, друг! – решил оборотиться,
А друг навек в песок залёг.
Теперь он сам вослед за другом…
Лежит середь двора в гробу.
Соседи встали полукругом
И что-то шепчут про судьбу.

А перед гробом на подушке –
Там орден Славы и медаль.
Вдове зарёванной подружки
Помогут пережить печаль.

Соседка наварила бражку,
Чтоб чин по чину помянуть…
Надев заветную тельняшку,
Моряк уходит в дальний путь.

Ему вослед платком не машут
И с пирса не кричат: «Ура».
В молчании Победа наша
Уходит с нашего двора.

ХЛЕБНЫЙ ДУХ

Как пахло от хлебозавода,
Какой нестерпимый соблазн
Идущему мимо народу
По разным народным делам.

Но наперво – в хлебную лавку.
И в очередь – вдруг подвезут.
– Буханочка! – Скажешь – и сладко!
И к «Хлебному» ноги несут.

По карточкам хлеб и внарезку:
Внимательно очи глядят
И рады горбушке-довеску,
И слюни во рту закипят.

Война отошла, отревела.
Не все, но вернулись домой
Солдаты. И требует тело
По норме паёк фронтовой.

Начпрод пусть приварок отмерит,
Но только где этот Начпрод?
А карточки скоро отменят.
Готовьтесь, разинувши рот.

По прописям слово признанья
Вождю заталдычит народ…
Пока же с утра обонянье
И душу рвёт хлебозавод.

     НАШ ДВОР
ПОСЛЕВОЕННЫЙ

Наш двор послевоенный,
Далёкий, незабвенный,
Скрещенье всех дорог.
В нём бедность не порок:
Стекольщик стёкла носит
И дорого не просит.
Точильщик точит нож.
Тут удивляться что ж!
Войны итог таков –
Побило мужиков,
И во дворе не тесно:
Кравцов пропал безвестно,
Василич – тот убит,
Под Киевом зарыт.
От тёти Раи сына
Осталась половина.
А руку дядя Павел
В Германии оставил,
И левый глаз – Рахим.
Смеётся: «Хрен бы с ним.
Не важно, что кривой,
А важно, что живой».
А Гоша уцелел:
У немца он сидел.
Сам в плен под Минском сдался
В рабы. Но жив остался.
Там бауэр баварский
Кормил его по-царски:
Что свиньи – то и он,
И потчевал кнутом.
Но Гоша сдюжил, выжил.
Он в плен сдавался рыжим.
Там выбелен он мелом
Немецким, чистым, белым.
Проверен, и прощён,
И маме возвращён.

Двор наш послевоенный:
И скорбный, и победный,
Небесный и земной!
Я жив – и он со мной.

                     ***
Нам Победы никак не простят;
Не по правилам мы победили.
Судят, как о незваных гостях,
Что без спроса и ели, и пили.

Сиволапые, быдло, русня,
Сыромятина, валенки, глина!
Кто позволил восстать из огня?
Как посмели дойти до Берлина?

И, купаясь в сигарном дыму,
Погрузившись в мягчайшие кресла,
Всё твердят: «Ну, никак не пойму
Эту Русь, что из пепла воскресла».

Вам, убогим, понять не дано
То, что знали участники битвы:
И отваги хмельное вино,
И слезу поминальной молитвы.

   ПЕРЕПРАВА

Последние уходят на войну
Навеки, в победившую страну,
Сумевшую сломить и обратать
Чужую исполчившуюся рать,
Увенчанную мёртвою главой.
Уходят к тем, кто продолжает бой.
По мокрой пашне путь лежит туда,
Где переправа, где кипит вода,
И где ребята всё ещё плывут
И маму перед смертью всё зовут.

Теперь и он догонит их в пути,
Чтоб вместе всем в солдатский рай войти.